Вступительная заметка к сборнику ранних дневниковых записей Эдуарда Лимонова, куда включены также его письма Елене Щаповой, содержит рассказ составителя Дениса Изотова об обнаружении этих материалов в зарубежных архивах: «Писатель сохранял дневники на протяжении всей жизни. Это огромное количество страниц, что особенно впечатляет, если вспомнить, что параллельно он создал более семи десятков книг. Часть тетрадей уже найдена, другие ещё предстоит отыскать, и ни одна из них раньше не публиковалась». Обозреватель Лидия Маслова познакомила читателей «Известий» с книгой недели.
Эдуард Лимонов «Мне чуждо быть обывателем».
Издательство «Альпина нон-фикшн», 2026. — 536 стр.
Настоящее издание включает фрагмент лимоновского дневника — записи с 6 июня по 27 декабря 1971 года, перетекающие в повествование «Образ без Елены». В заметке от 23 июня автор именует этот текст поэмой, поясняя, что создавал его, не вставая с постели, а трое суток спустя раскрывает особенности структуры: «Она разрозненна, хаотична… поэма… Однако постепенно я привожу её в систему. Таков её глубинный принцип. Начинается она беспорядочно — её цель обрести гармонию. И к финалу она достигает этого. Ради данного результата и создавалось произведение».
Эта поэтическая «разорванность», авангардная прерывистость характерна не только для «Образа…», но и для дневниковых заметок Лимонова, а также для третьего текста сборника — экспериментального эссе «Мне чуждо быть обывателем», написанного в 1972 году на стыке дневника и художественной прозы. Данный жизненный принцип писателя пронизывает каждую строку — как отмечает в послесловии ближайший соратник и литературный ассистент Лимонова Даниил Духовской: «Гипертрофированное «я» автора просвечивает в каждом абзаце, в каждой сцене», что во многом определяет притягательность Эдуарда Вениаминовича для его поклонников. Тем удивительнее, что эта демонстративная эгоцентричность сочетается с поразительной чуткостью к окружающей действительности, к мельчайшим бытовым деталям. «Впоследствии это интуитивно найденное в ранних текстах качество превратится в целую авторскую концепцию: никто, даже самый незаметный человек, не должен исчезнуть бесследно», — объясняет Духовской уникальный гуманизм лимоновского творческого метода.
Центральной фигурой представленных в книге текстов, безусловно, является муза и возлюбленная, а позже супруга Лимонова — Елена Щапова: их знакомство как раз и открывает публикуемую часть дневника, где встречаются упоминания о «янтарных глазах Щаповой». Автор щедр на нежные лирические интонации, описывая любимую, которая изменяет с ним своему мужу, успешному художнику Виктору. Однако порой Лимонов бывает беспощадно критичен к обладательнице этих глаз, как в завершающем сборник письме 1980 года: «Дорогая Лена, твой образ для меня искусственен. Ты никогда не понимала, как я страдаю от жестокости бытия, от нищеты, от неприглядности моих родителей, от собственного отражения, от всего. Ты слепа, мой друг. И это печально, клянусь. Слепа, самолюбива и подчиняешься правилам, которые диктует тебе общество. Я — иной. Я всё же вольная, хоть и несчастливая птаха. Всё или ничего».
Фото: Издательство «Альпина нон-фикшн» Суперобложка издания «Мне чуждо быть обывателем».
Со временем реальная Елена, подчёркивающая утончённую натуру поэта-эстета («Как эффектно смотрится Лена рядом со мной»), начинает не столько «рассыпаться», сколько трансформироваться в миф, превращаться в литературный идеал, порождение авторского воображения, возможно, более совершенное, чем земная красавица. Среди многочисленных описаний мучительного ожидания звонка или визита возлюбленной встречаются пассажи, раскрывающие роль музы в творческой вселенной поэта, который собственноручно создал женщину своей мечты: «Я счастливейший из смертных стихотворцев — мне довелось узреть и возлюбить собственное видение». Однако идеал не всегда соответствует грандиозным амбициям творца, и тогда интонация Лимонова наполняется сомнением: «Да любишь ли ты её? Не цепляешься ли за соломинку, не для ли выживания придумал её. Ведь ты же кропотливо собрал её из осколков своего воображения, и вот она ожила, и совершает часть того, что ты ей предначертал. Она делает, но лишь часть».
Даже в моменты наивысшего накала любовных переживаний, когда Елена не оправдывает надежд и не исполняет до конца своей творческой миссии (к тому же не принадлежит ему полностью), Лимонов остаётся мыслителем, для которого важно закрепить своё место не столько в сердце женщины, сколько в истории русской литературы. Уже в 28 лет он ясно ощущает эту позицию, как и специфику национального характера, определяющего способ самовыражения через способ бытия: «Чистый эстетизм меня больше не устраивает. Это западная черта — создание формальных головоломок на отвлечённые темы. Как русский, я жажду участвовать в жизни, и умело или нет, но пытаюсь изваляться в грязи или лишиться рассудка, лишь бы окунуться в эту мучительную стихию, именуемую существованием». А в эссе «Мне чуждо быть обывателем» уже проглядывает будущий Лимонов-публицист: «Наша страна — вот она! Великая и могучая. Её надо чтить. На всех нас, русских, от этой огромной силы падает влияние, отсвет. Ты русский. Я русский. О! За мной стоит Россия. Попробуй, тронь!».
Стремясь к предельной самоидентификации как уникального героя собственной легенды, Лимонов порой резок в полемике с теми, кто не понимает духа его поэзии, как Булат Окуджава, рискнувший сравнить харьковского метафизика с Николаем Заболоцким: «Окуджава — простофиля. У Заболоцкого — раскрашенные картинки. У меня же — бездна, простор. И повсюду в моих строках живёт сокровенная мистика — внутреннее существование». Постоянно доводя своё «внутреннее существование» до предела, проживая каждое мгновение с максимальной эмоциональной отдачей, Лимонов черпает энергию в противостоянии — то с пресловутым «обывателем», то с «безжизненными стихотворцами», пережёвывающими свои серые вирши: «Я не вял, не тускл, я ярок, размашист, мрачен, напорист, красив, и моё слово — огонь».
Трудно не восхититься столь точным автопортретом молодого поэта, ещё только формирующегося как главного персонажа собственного творчества, но уже чётко осознающего вектор развития: «Двигаясь от плотского к духовному, я служу человечеству. А пишу о себе, потому что о ком же ещё я могу повествовать, не выдумывая, а изливая прямо из сердца. Только о себе. Здесь нет себялюбия, это поймёт лишь глупец. Мне необходимо верить, и меня нужно принять, хотя бы как недуг. Но недуг исключительный и достойный».
